Если Вам все же удалось пробраться через болотистую местность и попасть в Мортон Мэш, а в простонародье - просто Топь, мы Вас не поздравляем. Вероятно, как и любой другой приезжий, Вы в шоке от унылости и упадка сего города, но ничего, и здесь люди живут. А со временем даже втягиваются! Особенно разнообразило здешнюю жизнь одно событие... А, впрочем, если у Вас есть почтовый ящик, вскоре сами все узнаете.

Новости ADS: Вот и наступило долгожданное "скоро", и новый сезон ADS открыл свои двери! К Вашим услугам свежеиспеченный информационные темы с подробностями о новом сезоне, ссылки на которые можете найти в навигации ниже. Возникшие вопросы можете задать в данной теме.

ADS: «Bloody Mail»

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » ADS: «Bloody Mail» » TV series_ » tell me everything I want to hear, 15.06.2017


tell me everything I want to hear, 15.06.2017

Сообщений 1 страница 8 из 8

1

15 июня 2017 г.
половина пятого; утро

«tell me everything I want to hear»
___________________________________________
by Evelyn Brogan & Eugene Torrance

http://i.imgur.com/PO4q8Lu.gif http://i.imgur.com/rhZ5vYL.gif
bear's den — when you break
___________________________________________
краткое содержание

Глава вторая, где происходит вскрытие шкафов со скелетами и их последующим патологоанатомическим анализом.
___________________________________________
29 Elmo St., Moreton Marsh

+4

2

Стекло разлетается блестящими фейерверками по кафельному полу. Хрустит под ногами и перемешивается с чайной трухой. Ее голос все еще звенит, пронзая глухую тишину. Эвелин уходит.
Сначала ураган с ее именем накрывает дом, превращая в эпицентр погрома: как материального, так и морального. Юджин по случайности вгоняет осколок разбитой банки в правую ладонь и долго следит за тем, как сочится кровь. Алые бисеринки моментально выступают вдоль пореза. Сэлфхарм — удел обиженных подростков; саморазрушение Юджина куда завуалированнее: он методично травит себя алкоголем, никотином, с участившейся периодичностью синтетическими наркотиками.
Недели в Далласе путаются в один бесконечный приход; запах побелки в небольшой квартире перебивает едкий — табака и каких-то приторно-сладких духов. Светлые волосы очередной девицы в свете ночной лампы разгораются вспышками флэшбэков. Эвелин. Безымянная блондинка обиженно надувает губы, но, мерцая тлеющим джойнтом в темноте, быстро забывает об одностороннем разногласии. Юджин предпочитает не смотреть ей в лицо и под утро не произносит ни единого слова, когда она нарочито медлительно (ты не возьмешь мой номер?) собирается, прежде чем закрыть за собой дверь с обратной стороны.
Она, как и многие другие, — бездарная подделка, и на треть не дотягивающая до оригинала. Низкосортная имитация. Фальшивка.

В его неравномерное существование Вайнона врывается слишком внезапно и до смешного самостоятельно. Она ни капли не похожа на Эвелин, но в автономности нисколько ей не уступает. Винни приходит, когда ей удобно, не спрашивая разрешения. Деловито хозяйничает на кухне; ненавязчиво придает системности тому хаосу, в который за пару месяцев трансформируется его быт; и делает дубликат ключей, потому что ей не нравится торчать на заднем дворе, если Юджин задерживается на работе.
За происходящим он следит больше как сторонний наблюдатель: не больно активно участвует, но и не вмешивается, чтобы пресечь на корню. Любопытства ради отсчитывает дни до неизбежного момента, когда Вайнона наконец встретит всесторонне положительного мальчика и сообразит, что Юджин Торранс — дефективный сукин сын, не ликвидированный после рождения по чистой случайности.
Как это понимала Мардж. Как понимала Эвелин.

Эвелин, сама того не зная, напоминает о себе через три месяца. Юджин затягивает с обязательной ампутацией и долгое время не может избавиться от вещей, сохраняющих ее невидимое, но ощутимое присутствие. Однако контраст фонового пребывания Эвелин и динамичного Вайноны все-таки заставляет его разделаться с последним. Он тщательно упаковывает холсты, укладывает в картонные коробки ее любимый чайный сервиз, складирует оставшиеся книги и абсолютно случайно обнаруживает забытые ей бумаги.
Пожелтевший рецепт на длинный список препаратов (анальгетики, антибиотики, детоксикационные), свидетельство о расторжении брака, зеленый конверт.
Его накрывает новой волной; настигает, на этот раз вынуждая забыть о наркотической коме как панацее. На протяжении нескольких дней он перерывает архивы старых газет. Среди массы бесполезной информации, дешевых новостей и прохладных историй о планах правительства города, — неприметный короткий некролог Эбигейл Броган в Мортон Мэш Таймс; небольшая заметка об известном монополисте в сфере местной логистики Шермане Дугласе (его имя фигурирует в опусах СМИ многим чаще) находится в луизианском еженедельнике. То, что так тщательно скрывала Эвелин, выворачивается наружу. Подборка статей пятилетней давности о Дугласе, сначала обвиненном в изнасиловании, затем оправданном и подавшем ответный иск за клевету на свою подружку, только документально подтверждает его стройную теорию.

Молоденькая медсестра не шибко разбирается в законах, веря в то, что отказ в содействии полицейскому — куда более серьезный проступок, чем разглашение врачебной тайны. Или она чересчур любит до безобразия сладкий кофе с ореховым сиропом, которым Юджин угощает ее, застигнутую во время ночного дежурства. После десяти минут пассивных пререканий медицинская карта Эвелин появляется у него в руках. Тремор ему хочется списать на последствия дряни, которой он закидывался с завидной стабильностью. Тем не менее, причина в сухих заметках хирурга.

Он просит не приходить Вайнону в четверг, воздерживаясь от объяснений. За четыре часа в дороге до Нового Орлеана Юджин потрошит пачку сигарет, добивая ее уже возле конечного пункта назначения. Ублюдок, повесивший огромный долг в качестве моральной компенсации на свою бывшую (и, как результат, ее саму), по всем внешним признакам чувствует себя прекрасно. Незнакомая самоубийца, впрочем, не главная его заслуга. Основное прегрешение — набор приобретенных фобий, которыми Шерман щедро одарил его женщину.
То, что импульсивность, граничащая с глупостью, прямым образом влияет на мгновенную атрофию наблюдательности, Юджин вспоминает уже по факту. Превосходство количества (бодигардов) над качеством (армейской подготовки и многолетней программе силовых) — прямое тому доказательство.

На Элмо стрит в затевающемся рассвете еще меркнут уличные фонари. В автоматическом режиме он успевает размышлять о том, что едва ли получится полностью избавить от багровых пятен на сиденье. И что кассирша мэшовской АЗС может смело начинать фиксировать события и даты для рапорта о его ночных визитах. Впору предоставлять отчеты Гидеону, у которого и без того есть полное право разбить Торрансу морду. Надо лишь немного подождать в очереди из желающих.
Расцветающие гематомы пульсирующей болью отзываются в районе ребер. Юджин, кажется, целую вечность ждет, пока щелкнет дверной замок.
— Тебе привет от Шермана, — хрипло передает он, перехватывая тонкую пластиковую папку для бумаг левой рукой. — Так и будешь держать меня на пороге? — стирает влажной салфеткой кровь с рассеченной брови (больше размазывает).
— С этим придется смириться, — он прослеживает взгляд Эвелин, зацепившийся за кофейный стакан с заправочной станции.
Это ведь сущая ерунда относительно того, с чем смириться от него требовала Эвелин, когда уходила.

Отредактировано Eugene Torrance (2017-08-28 20:47:20)

+3

3

Эвелин давно не ощущала подобной пустоты. Последний раз, наверное, был после выкидыша: тогда она лишилась части себя, своего ребенка, родного и любимого ею уже задолго до рождения; сейчас ощущения оказываются аналогичными. Юджин — не ее сын, даже не ее муж, однако за то время, что они прожили вместе, он стал для нее по-настоящему родным человеком. Временами истинное родство действительно не имеет никакого значения: терять как родственников, так и близких не-родственников одинаково больно.

Это было правильным решением. Она мысленно проговаривает это, словно мантру, каждый раз, когда чувство вины царапает сердце острым, словно осколок стекла, воспоминанием о тех семи годах. Рука, держащая кисть, подрагивает, и линия скулы Винтер выходит слишком высокой. Эвелин плавно выдыхает, косясь в сторону натурщицы, и возвращается к холсту, убедившись, что она не заметила небольшой заминки. После ухода от Юджина боль в сердце зачастила, и Эвелин впервые за семь лет начала беспокоиться о своем здоровье, пересилив страх не только перед болезнями, но и перед врачами. Внимательно слушая наставления кардиолога, Эвелин едва давит в себе усмешку: судя по всему, расставание с Торрансом стало последней каплей, окончательно подкосившей не только ее моральное благополучие, но и физическое. И кому ты сделала одолжение, Эвелин? Она, правда, пытается убедить себя, что у Юджина дела идут куда лучше, но предпочитает надолго об этом не задумываться: размышления не приводят ее ни к чему хорошему, каждый из возможных сценариев его последующей жизни без нее представляется в самых отвратительных оттенках. Равно как и ее —  без него.

Она убеждается в том, что он все еще жив, когда приносит в участок пирог. Винтер нравится Эвелин из-за ее грубой прямоты, ее стальной уверенности, за которую так хорошо держаться, когда стоишь на краю обрыва. Черничный пирог приятно пахнет, и во многом за это стоит благодарить именно Винтер, которая мониторила каждый шаг Эвелин во время готовки, предотвратив отравление доброй половины полицейского участка отвратной едой, неизменно выходящей из-под пера Броган. Когда Эвелин передаёт пирог дежурному, она замечает сгорбившуюся фигуру Юджина, замершего у кулера. Он мало походит на живого человека, но Эвелин старается выгнать мигом возникшую ассоциацию из своего мозга. И успешно отвлекается от опасных размышлений, с удивлением находя уже второй по счету конверт. Деньги никогда не становились ее мотивацией — ни тогда, когда она уезжала из Мортон Мэш в поисках новой, лучшей жизни; ни тогда, когда ночевала на вокзалах, давясь отвратительным кофе из автомата. Но сейчас на карту поставлено достаточно, чтобы Эвелин начала поступаться своими принципами — например, принципом ввязываться в сомнительные авантюры. Как раз вроде той, которую затеял рассылающий конверты богач. Эвелин знает, что физически изношенный клапан (в морально истощенном сердце) со временем придется заменить, и отсутствие страховки является единственной причиной, по которой Эвелин ввязывается во что-то вопреки своему сухому рационализму. Новые, будто бы только что напечатанные купюры, найденные в третьем конверте, хрустят под пальцами. Но Эвелин, с тоской рассматривающая украденную у соседского ребенка игрушку, не чувствует себя и на толику лучше.

И вряд ли когда-нибудь сможет.

Третье задание кажется какой-то злой и слишком жуткой шуткой. Перечитывая напечатанные буквы снова и снова, Эвелин чувствует, как каждый волосок на ее теле медленно встает дыбом. Она каменеет, не в силах двинуться с места. Ее пугает далеко не абсурдность, не омерзительность и даже не противозаконность указанного в письме задания: она оказывается настолько личным, так сильно бьет в цель, что Эвелин какое-то время не может выйти из транса; листок мелко подрагивает в дрожащих руках, и Эвелин комкает его, бросая на пол. Отшатывается, словно от привидения. Сбивает коленом вазу, которая мигом рассыпается, ударяясь о паркет. Белые каллы, подаренные в благодарность одной из натурщиц, рассыпаются по полу. Сердце предательски трепещет, напоминая о своем существовании. И весьма плачевном состоянии.

Ночью у абортария никого нет. Эвелин догадывается, что подобное место не будут грабить даже, наверное, уничтоженные морально наркоманы, но ей и не нужно проникать внутрь: бак с отходами находится на заднем дворе, который обнесен совершенно безобидной сеткой рабицей. Несмотря на это, правда, перебраться через него Эвелин стоит больших усилий, чем она рассчитывала: она обдирает запястье и оставляет клок волос на цепкой оцинкованной сетке. Последний она предусмотрительно забирает с собой, не желая оставлять ни единой улики, и уже более резво перемахивает обратно; адреналин, бушующий в ее организме, разгоняет кровь и вновь заставляет сердце тревожно заныть. Если бы Эвелин не знала о том, что находится внутри сжимаемого в руках пакета, ей было бы легче. Ей даже не нужно туда заглядывать, чтобы осознавать. Не нужно смотреть на то кровавое месиво, которое могло бы стать ребенком в чьем-то чреве: к глотке и без того беспрестанно подкатывает тошнота.

Выходя на свою улицу, она выбрасывает пакет с биоотходами абортария в первый попавшийся мусорный бак. Ноша ярким желтым пятном взмывает в воздух и пропадает в глубине воняющих гнилью остатков еды и презервативов. Ей уже давно плевать, заметит ли ее кто-нибудь из соседей или нет: Эвелин сжимала хрусткий материал так сильно, что у нее свело руку, и она захотела как можно скорее избавиться от этой ноши. Даже бежала, совершенно позабыв о том, что может привлечь ненужное внимание. Она боялась выпустить его, словно он живой, боялась переложить в другую руку. За это короткое время нахождения в непосредственной близости с мертвым материалом (мертвыми детьми, мертвыми детьми, мертвыми маленькими детишками) она возненавидела ярко-желтый цвет. По пути домой перед глазами мерцают разноцветные огни, но среди них больше всего именно этого отвратительного, мерзкого, ужасного ярко-желтого.

По возвращению домой Эвелин выбрасывает в мусорное ведро все тюбики с желтой краской.

Ровно неделю ей снятся кошмары. Мертвые дети, одетые в желтые одежды, пожирают ее целиком, начиная со ступней. Эвелин просыпается в холодном поту и ее каждый раз рвет. Однажды, склонившись над унитазом, она начинает смеяться. Так громко, что ее низкий, хриплый после сна смех гулко звенит в ушах. Это кажется ей очень забавным, до того смешным, что она сгибается пополам, падая на кафель. Забавно, очень забавно, ведь рвота — самый распространенный симптом беременности.

Оказывается, Юджин — далеко не последняя капля. Он — аперитив.

Интуиция — равно как и прочие, любые, вообще все чувства, — дают сбой, и Эвелин открывает дверь, несмотря на то, что никого не ждет. Перед глазами меркнет, когда он появляется в дверях. Когда Юджин произносит имя, Эвелин едва не откусывает себе язык. И только потом обращает внимание на то, как он выглядит. Имя и гематомы, расцветающие на его красивом (любимом, Господи, любимом) лице, складываются в единое целое удивительно медленно: за это время Эвелин успевает пропустить комментарий на счет отсутствия гостеприимства, на счет стаканчика кофе, сжатого окровавленными пальцами, и даже самого Юджина, входящего в ее дом. Резкий запах крови ударяет в ноздри, и что-то внутри Эвелин щелкает, заставляя собраться.

Он был у Шермана. Его избил Шерман. Шерман знает о нем. Он знает о Мортон Мэш. Он приедет сюда. Он убьет нас.

— Юджин, — зовет Эвелин, и бросается к нему, вскидывая руки: она хочет обхватить его лицо, но вовремя замирает, боясь, что тем самым причинит боль — так и застывает с поднятыми руками, словно сдается. — Юджин, тебе нужно обработать раны. У тебя... У тебя лицо... Оно все... Все в крови. Боже.

Эвелин осознает, что плачет, лишь тогда, когда слезы начинают щекотать шею.

+2

4

I've dug two graves for us, my dear.

Он прикрывает глаза на несколько секунд. Выдыхает. Выходит не очень ровно. Откровенная, обнаженная, точно оголенные провода, и никогда до этого так явно не афишируемая слабость Эвелин требует от него слишком много сил, чтобы
(не) обнять, обнять, скорее обнять, немедленно успокоить, защитить и пообещать, что все будет хорошо
сдержаться. У него огромный комплект вопросов, на которые он так или иначе планирует (имеет право, черт возьми, Эвелин!) получить исчерпывающе ответы.
— Не надо, Эвелин, — он морщится от боли (в районе ребер справа, в месте рассеченной брови, в области грудной клетки — максимальная концентрация. И причина последней — определенно не тяжелые удары телохранителей Шермана Дугласа, этого блядского ублюдка).
Не без сложностей он подавляет рефлекторное желание прижать ее к себе. Такая Эвелин — создание удивительно хрупкое, и ее слезы — верный признак того, что он не справился с вверенной функцией хранить самое редчайшее из сокровищ так, как ему полагается быть хранимым.

— А что она сделала? — из праздного любопытства интересуется девица в белом халате, оставляя на длинной соломинке ярко-малиновую губную помаду. Вероятно, Эвелин Броган, чьи медицинские записи она выуживает из картотеки, представляется ей особо опасной преступницей или на крайний случай мелкой рецидивисткой.
— Что она сделала? — бессмысленным эхом рассеянно отзывается Юджин. Лихорадочно перечитывает одну и ту же строчку несколько раз: бумаги подрагивают у него в руках, буквы плывут перед глазами, но он все равно улавливает смысл написанного. Хотя осознание и не приходит моментально.
— Да, что она сделала? Что-то украла? Почему ее ищет полиция? — настойчиво продолжает допрос медсестра, облизывая густую молочную пену с пластиковой крышки кофейного стакана.
Все становится на свои места и подкрепляется разумными аргументами: тяжелые взгляды в сторону отдела с товарами для младенцев; незаметно и методично введенная традиция уезжать в отпуск из Мортон Мэш тридцать первого октября, лишь бы избежать контакта с ряжеными детьми, вымогающими конфеты; игнорирование приглашений Дилана и Кейт (по большей части в честь крестин и дня рождения их дочери). Юджин навещает приятеля в одиночку и всего трижды за два года. Крошечная копия Кейт чересчур внимательно для своего возраста глазеет на его татуировки, которые, как выясняется позже, вовсе не кажутся ей подозрительными: Эми по собственной инициативе перебирается с родительских рук в руки Юджина. Он, никогда не имевший контакта с детьми, едва ли знает, что делать. Однако, почему-то в стопроцентной уверенности убежден: Эвелин запросто бы поладила с его крестницей. По возвращению он демонстрирует полароидные снимки (Кейт щелкает все подряд и дарит ему несколько карточек на память). Беглый взгляд и насильно выжатая улыбка Эвелин остаются неразгаданным ребусом.
До того, как он находит ключ в конфиденциальных документах.
— Она не сказала, — голос обрывается. — Почему она не сказала?! — медсестра резво отскакивает в сторону, проливная добрую половину кофейного напитка на пол, когда Юджин переворачивает ее стол.
— Уходи, или я вызову охрану! — взвизгивает она; ему не надо повторять дважды.

В предрассветной полутьме очертания фигуры Эвелин будто растворяются. В ее реальность сложно поверить после того, как каждая вторая женщина в толпе обманывает зрение и не отзывается на ее имя. Юджин без труда находит дверь в кухню. Тщательно моет руки; напор проточной воды нарушает утреннее безмолвие.
— Присядь, пожалуйста, — он боится прикасаться к ней: бледная Эвелин выглядит так, словно еще пара мгновений, и она исчезнет. Из-под широких длинных рукавов халата видно только кончики ее пальцев. Юджин готов поклясться, что они безумно холодные. Тем не менее, лишь отодвигает для нее стул и дожидается, пока Эвелин его займет.
На столе перед ней оказываются находки, дополненные добытыми распечатками газетных статей из архивов и документами с печатью клиники Мортон Мэш.
— Я не уйду, пока ты все не объяснишь, — Юджин опирается ладонями о столешницу, которая разделяет его и Эвелин.
Впрочем, недосказанность между ними — куда большее расстояние.

+3

5

Степень эмоционального выгорания Эвелин в данный момент можно определить по одной характерной черте: слезы текут беззвучно. Нет всхлипываний, сиплых рыданий, шмыганья носом и рева. Соленая — но больше, конечно, горькая — вода собирается в ручейки, капает на одеревеневшие от холода (дома тепло) пальцы, на рукава халата, где быстро впитывается. Заливается в рот. Эвелин облизывает губы, закусывая нижнюю до крови, и идет за Юджином на кухню. Ноги почти не слушаются ее и Эвелин очень запоздало — намного позже, чем ее словно намеренно каменеющее тело, — понимает, что идет на заклание. Юджин отодвигает стул; скрип ножек в данный момент напоминает Эвелин скорее скрежетание вилки по стеклу, и она морщится (плотину прорвало и скопище таившихся до сего момента эмоций пробивается сквозь брешь, расходящуюся мелкими трещинами), послушно садясь. Наверное, нечто подобное испытывают смертники, присаживаясь на электрический стул.

Когда первая бумажка оказывается на столе, слезы начинают подсыхать; когда на нем оказывается все, щеки Эвелин и вовсе горят. Затылок же холодеет от осознания того, насколько остервенело Юджин подошел к вопросу их расставания — точнее, поиску истинных его причин. Своего рода профессиональная деформация, а происходящее сейчас все сильнее начинает напоминать допрос, будто бы (будто бы?!) Эвелин совершила действительно серьезное, непростительное преступление, за которое обязана понести наказание. Наказание правдой.

Продолжая раскусывать поврежденную губу, Эвелин заносит ладонь над столом и совершенно простыми, даже рутинными движениями начинает раздвигать бумажки. Она раскладывает пожелтевшие вырезки, медкарту и прочие документы, и это больше напоминает раскладывание пасьянса или карт Таро, нежели обращение с вещественными доказательствами ее эмоциональной неполноценности. Перед глазами мелькают местами стертые буквы некролога Эбигейл, который Эвелин не смогла прочесть; свидетельство о расторжении брака с человеком, от которого она должна была родить ребенка; медкарта, в которой указана причина, по которой Эвелин не в состоянии взаимодействовать с детьми. Зажившие и отполированные временем шрамы вспарываются канцелярским ножом, которым Юджин вскрывает ее запечатанное дело. Ее скрытое под тысячью замков прошлое.

— Эбигейл была моей старшей сестрой, — начинает Эвелин, накрывая ладонью лицо хмурой Эбигейл, смотрящей на нее с фотографии из некролога, и пододвигает к Юджину первую из разложенных в хронологическом порядке улик. — Из-за ее болезни мне пришлось бросить школу: у родителей не было денег на сиделку. Денег всегда не хватало, даже несмотря на то, что мы с Эбигейл родителей почти и не видели. Они все время были на работе. Меня... Мне тогда было всего тринадцать, и меня, меня одну оставляли с ней... с ней наедине иногда даже на сутки.

Ей кажется, что нет никакого смысла начинать с чего-то иного: все то, о чем Юджин хочет знать, по определению будет больно произносить — да, черт возьми, об этом даже думать больно — и потому Эвелин решает идти самым простым способом: начать с истоков.

— Она кричала, — говорит Эвелин. — Ее рвало на меня, — говорит Эвелин. — Она хватала меня за запястья, оставляя синяки, — говорит Эвелин. — Ей было больно, а я... не могла ничего сделать, не могла помочь, — хрипит Эвелин, сглатывая: слова царапают горло, создавая дискомфорт, но она продолжает (Эбигейл на фото, кажется, лишь сильнее хмурится). — Я хотела, чтобы она умерла как можно скорее. Оправдывала себя, пыталась убедить, что это милосердие, что я просто хочу, чтобы ее страдания наконец-то закончились. Но на самом деле я жалела себя, а не ее. С тех пор зареклась.

Больше жалости к себе она ненавидит жалость в смотрящих на нее глазах.

— Налей мне воды, — будничным тоном произносит Эвелин, пряча руки под стол. Их сбивает такой тремор, что Юджину скорее всего придется поить ее с рук.

+2

6

За семь лет Юджин подхватывает простуду раз пять от силы. Однако как только термометр диагностирует повышение температуры чуть за тридцать семь, он с траурным выражением лица размешивает жаропонижающий шипучий аспирин в кружке и со смирением неизлечимого почти-покойника, одной ногой находящегося в могиле, ложится умирать. Эвелин его демонстративных страданий не разделяет и, тем более, не поощряет. Лишь поджимает губы, вызывая на дом лечащего врача, и старается держаться подальше от мученика, который по какому-то странному стечению обстоятельств оказывается ее сожителем. Торранс, конечно же, с видом глубоко оскорбленным обижается; и ставит под молчаливое (осуждающее!) сомнение оброненное вскользь утверждение, что обычная простуда убивала во времена правления Генриха Восьмого (то есть, в лохматые года, когда кровопускание являлось панацеей от всех недугов), а на дворе сейчас, на минуточку, — двадцать первое столетие и одна из самых развитых стран в мире.

Когда Юджин среди ровных рядов надгробных камней отыскивает три прижавшихся друг к другу, он с трудом узнает в выгравированном портрете улыбающейся девочки болезненное исхудалое лицо с выцветшей фотографии, иллюстрирующей некролог.
Эбигейл Броган находит последний приют между матерью и отцом, чей мир, очевидно, вращался исключительно вокруг старшей дочери. Даже после ее смерти. Даже после их смерти.

Юджин звякает посудой, набирает холодную воду в стакан и без лишних слов ставит рядом с разложенными по столешнице бумагами. Он, в юности страдавший от дефицита родительского внимания, прекрасно понимает, каково это, когда центр орбиты близких окончательно и безвозвратно смещается на других.

Эвелин прячет дрожащие руки; сейчас она, как бы ни пыталась держаться иначе, похожа на маленькую девочку. Взгромоздившую на худые плечики тяжесть, непосильную мифическому атланту. Хватающуюся за последнюю надежду выбраться из-под пресса, медленно сминающего ее тоненькие кости в труху. Пытающуюся угадать свое будущее, раскладывая карты Таро из местного магазина приколов, больше смахивающие на развлекательную подделку. И слишком по-взрослому покорно осознающую неминуемую горечь грядущих событий.

От комментариев Торранс предпочитает воздержаться. Исповедь Эвелин — монолог, который не терпит сочувствующих взглядов, тем более — слов. И ее напускное спокойствие — излишнее тому подтверждение.

— Шерман Дуглас, основной держатель акций и генеральный директор монополистической в Луизиане логистической компании. Старый приятель главы полицейского департамента Нового Орлеана. Занимается грузоперевозками по стране. Наркотики, разумеется, в качестве исключения не декларируются. Главный герой относительно давно отшумевшего скандала наряду с Элизабет Милтон; Лиззи (как постановил суд) — алчная лгунья, мечтающая обобрать состоятельного жениха. Ныне мертвая лгунья, если точнее, — он в хронологическом порядке передвигает подборку статей, делая свой ход. — Лиззи, видимо, смелая девочка, но ей явно не доставало сообразительности уйти на дно. Например, скрыться в Мортон Мэш. Как бывшей супруге добропорядочного гражданина и честного бизнесмена.

Последний документ текущего пассажа — свидетельство о расторжении брака.

— У него чертовски хорошие бодигарды; готов поспорить: морпехи в отставке, — Юджин коротко и невесело смеется, отчего рассеченная губа тут же дает о себе знать металлическим привкусом крови. — Но я хотя бы успел разбить ублюдку нос.

Если тебя это хоть немного может успокоить, Эвелин.

Отредактировано Eugene Torrance (2017-09-11 01:35:40)

+3

7

Эвелин предсказуемо не справляется с тремором, и вода расплескивается по столу, едва не заливая любовно отобранные Юджином бумажки. Не позволяя себе небрежно протереть влагу рукавом халата, Эвелин встает из-за стола и идет к раковине: за тряпкой. Даже несмотря на весьма плачевное состояние, Эвелин не изменяет своему перфекционизму — к тому же, методично повторяемые бездумные движения позволяют мозгу переключиться и передохнуть. Юджин не жалеет Эвелин, с поистине детской легкостью выкладывая доселе неизвестные (и оттого имеющие эффект взорвавшейся бомбы) факты о ее бывшем муже. "Ты могла стать следующей" — как бы говорит ей Юджин, с почти садистским удовлетворением проезжаясь по недостаткам Эвелин: ее недальновидности, трусости и совершенной неспособности разбираться в людях. За то, как Торранс преподносит ей все эти факты, можно сказать ему огромное спасибо: если бы Юджин принялся ее жалеть, Бог знает, чем бы могла закончиться эта уборка в шкафу, переполненном обглоданными временем скелетами. Юджин не жалеет ее, и Эвелин не собирается жалеть саму себя, а потому довольно быстро (хоть и не без труда) берет себя в руки. Броган бросает тряпку в раковину и замирает, внимательно вглядываясь в переливающееся насыщенными цветами чужой жестокости лицо Юджина. А затем легко усмехается, скрещивая руки на груди.

— Молодец, — бросает Эвелин, небрежно встряхнув головой, словно Юджин — её сын, похваставшийся убийством комара, надоедавшего мамочке весь вечер, или же первой и единственной за долгие годы обучения в школе отметкой "А". Судя по всему, ассоциация с ребенком никогда не потеряет своей актуальности: Эвелин не на ком будет ее компенсировать, а Юджин вряд ли когда-нибудь повзрослеет. Если это не произошло за тридцать с лишком лет его жизни, на это можно уже не рассчитывать.

— Я не знала, — уже без насмешки произносит Эвелин, садясь обратно на стул: для того, чтобы поддержать поднятую Юджином тему (выдавить из любезно вспоротой им раны как можно больше крови), Эвелин нужно находиться в максимально устойчивом положении. — Я много чего не знала о Шермане. Я... много чего не знала о людях в принципе. Первая сильная влюбленность, первые серьезные отношения. Первая набитая шишка, — откровенно издевательскую, но довольно неплохую шутку сопровождает истерический смешок; Эвелин подносит подрагивающую ладонь к губам, вытирая влажные от воды и слюны губы. — Скульптура всегда привлекала меня больше живописи, но в силу обстоятельств с последней у меня дела шли лучше. Шерман знал об этом. Он сам подарил мне ту мраморную балерину, которой годом позже пробил мне голову. Ценителем он был неважным, но в символизме разбирался.

Руки почти не дрожат и Эвелин удается сделать несколько глотков без каких-либо потерь. Она делает глубокий вдох, прежде чем продолжить — не дожидается, пока Юджин начнет задавать наводящие вопросы или подгонять ее: так ей хотя бы не кажется, что он при исполнении обязанностей, а она — подозреваемая в допросной.

— После выкидыша я сбежала. Предположила, что, раз перспектива рождения ребенка не остановила его в тот раз, то мои шансы невелики. И я была слишком напугана, чтобы размышлять о последствиях.

Эвелин замолкает, вперившись взглядом в белые потрепанные уголки, выглядывающие из папки с печатью "Эм Эм Клиник". Здесь все официально задокументированные последствия сожительства с Шерманом Дугласом. Черепно-мозговую травму (удивительно четким для врача почерком прописанную как "без осложнений на ЦНС"), выкидыш и проблемы с сердцем (яд Дугласа, как оказалось, имеет еще и сильно отсроченный побочный эффект) Эвелин с легкостью записывает на его счет; в том, что из-за рака Эвелин лишилась матки, виноват далеко не ее бывший муж.

— Первое, что я выяснила — это то, что ранний выкидыш и рак матки никак не связаны. Врач уверял меня, что химиотерапия — лучший вариант, но я отказалась. Хоспис казался мне таким местом, вроде ада, из которого не возвращаются. А мне очень хотелось жить. Чувство самосохранения всегда пересиливало все остальное — и страх, и привязанность. И даже материнский инстинкт. Я была в состоянии, в котором люди совершают самые главные ошибки в своей жизни. Я должна была рискнуть, но вместо этого пошла по легкому пути.

Она внимательно смотрит на Юджина, задерживая дыхание, и все-таки озвучивает (очень своевременно, очень в ее духе) причину, по которой ушла от него:

— Как поступаю всегда. Я убежала от проблемы, не стала бороться. Отрезала и забыла.

+2

8

Привычки, симпатии, едва заметные мимические комбинации, плавные движения, размеренное дыхание во сне — ему известно об Эвелин все до самой незначительной детали. Все, кроме самого главного.
Он неловко вытягивает из кармана брюк помятую пачку Marlboro и отходит к окну, поворачиваясь спиной к Эвелин. Смотреть ей в глаза — все равно, что по собственной воле занять место на электрическом стуле и ждать, когда следующий разряд окончательно тебя прикончит. Юджин дважды безуспешно щелкает зажигалкой; на третий раз — прикуривает. Сквозь жалюзи только-только разгорающийся рассвет окрашивает его лицо багряными полосами в дополнение к кровавым подтекам. В считанные дни собранное досье на мисс Броган дает исчерпывающую информацию о ее не самом безоблачном прошлом; сама Эвелин не рассказывает практически ничего нового. Лишь подкрепляет и логически связывает эмоциональной составляющей сухие задокументированные факты. Юджин глубоко затягивается, задевая и без того перманентно саднящую губу.

— Ты не сказала, — невнятно произносит Юджин, пожевывая фильтр. Он морщится; сигаретный дым вьется причудливыми узорами, подсвечиваемый красным восходящим солнцем. Чтобы успокоиться, он старается удерживать концентрацию на деталях. На повседневных вещах. Например, на безнадежно испачканной собственной кровью рубахе, которую придется выбросить. На том, что ему надо будет как=то объясняться перед шефом из-за разбитой физиономии. На том, что для Эвелин он становится всего лишь продолжительным эпизодом в жизни, который она готова забыть, сложив в дальний ящик к прочим воспоминаниям, стоит трудностям объявиться на горизонте.
— Ты ничего не сказала, Эвелин. Какое у тебя было право решать за нас двоих? — от его самоконтроля не остается ровным счетом ничего, хотя он честно пытается не повышать голоса. Тлеющая сигарета подрагивает в его пальцах; пепел слетает в раковину, а вслед за ним Юджин отправляет окурок.
— Какого черта, Эвелин?! — он с силой опускает кулаки на столешницу. Так, что стакан подпрыгивает, а капли воды мерцающей россыпью оказываются на документах.
Он замечает, как вздрагивают ее тонкие плечи под халатом, как она инстинктивно зажмуривается, как поджимает тонкие губы, как задерживает дыхание. Эвелин — бесконечно хрупкая — заставляет его на уровне рефлексов чувствовать свою ответственность за заботу о ней. Эвелин — без лукавства лучшее, что случалось с Юджином за тридцать четыре года его существования. По иронии самое худшее — она же.
— Хочешь сдаться? Пожалуйста, — он обессиленно поднимает руки в капитулирующем жесте. Усталость в комплекте с нестерпимой мигренью накатывает абсолютно неожиданно, и Торрансу приходится напомнить себе, что не всему еще было дано объяснение. Он наводит беспорядок в тщательно отобранных бумагах и останавливается только тогда, когда натыкается на зеленый конверт.
— Из-за этого дерьма у тебя могут быть большие неприятности. Я хочу знать, что было в конверте.

+2


Вы здесь » ADS: «Bloody Mail» » TV series_ » tell me everything I want to hear, 15.06.2017